Лондонский театр Шекспира - Часть 2

Лондонский театр Шекспира - Часть 2

Лондонский театр Шекспира - Часть 2Театру, о котором мы ведем речь, сей фантастический эмпирей аномальных и греховных явлений предоставил богатую пищу для вдохновения. Шекспир начинает своего «Макбета» появлением в сполохах молний трех ведьм со словами: «Сколь отвратительна красота и приятно уродство, мы понесемся прочь сквозь туман и испорченный воздух», - и публика, толпящаяся в партере, несомненно, улавливает в этих мрачных увещеваниях эхо злодеяний, о которых автор еще только собирается рассказать. Они знакомы ему, часты в жизни и постоянно описываются в жарких проповедях.

В Лондоне того времени (да и во всей Европе) были распространены тысячи легенд о восстающих из могил мертвецах и бесплотных тенях. Каждое приходское кладбище имело собственного призрака, что шатался безлунными ночами меж могил. На местах убийств прохожим являлись духи пострадавших в самых ужасающих обличьях. Лишь немногие смельчаки решались покидать жилища после заката. Длинными вечерами у очага шептались о каретах, летящих галопом, которыми правили ямщики с отрубленными головами, о лошадях с горящими, как плошки, глазами, о страшных привидениях, поджидающих в засаде неосторожных путников, ступивших ночью на их территорию. Из подобных легенд сложилось начало «Гамлета». Призрак умершего отца является принцу, чтобы открыть тайну своего убийства.

Смерть и тайна загробного мира безраздельно правят в подобных историях. В пьесе «Мера за меру» Шекспир вкладывает в уста молодого дворянина Клаудио следующие слова:

Но умереть... уйти - куда, не знаешь...

Лежать и гнить в недвижности холодной...

Чтоб то, что было теплым и живым,

Вдруг превратилось в ком сырой земли...

Чтоб радостями жившая душа

Вдруг погрузилась в огненные волны,

Иль утонула в ужасе бескрайнем

Непроходимых льдов, или попала

В поток незримых вихрей и носилась,

Гонимая жестокой силой, вкруг

Земного шара...

...И самая мучительная жизнь:

Все - старость, нищета, тюрьма, болезнь,

Гнетущая природу, будут раем

В сравненьи с тем, чего боимся в смерти.

Пугает мысль автора, звучащая в вопросе Гамлета:

Кто снес бы плети и глумленье века, Гнет сильного, насмешку гордеца... Когда бы страх чего-то после смерти, - Безвестный край, откуда нет возврата Земным скитальцам, - волю не смущал?

Да, жизнь, похоже, - самый жуткий сон. Жизнь же большинства людей - это постоянный выбор между страстями и безумием, сомнениями и риском. И в завершение всего, пишут английские драматурги Фрэнсис Бомонт и Джон Флетчер в одной из своих драм: «Ничего нет, кроме безмолвной могилы, - ни слов, ни приятных прогулок с друзьями, ни звука голоса возлюбленного, ни советов любящего отца. Не слышно ничего, все исчезает. Все, кроме забвения, праха, кромешной тьмы».

Эти два автора практически забыты, что досадно, поскольку их театр - простой, насыщенный поразительными эффектами и захватывающими сценами - бесконечно нравился современникам. Именно из-за его «простоты», то есть открытости современным вкусам, мы можем постичь in vitro дух времени, понять страхи и надежды аплодирующих зрителей.

Возрождение - феномен не только итальянский. Хотя, если сравнить основные формы и темы, присущие Возрождению в искусстве Италии и Великобритании, различия сразу станут очевидными. Когда Гамлет восклицает в своем прославленном монологе: «Умереть, уснуть. - Уснуть! / И видеть сны, быть может...», он в двух словах рисует образ жизни, близкой к кошмару. В фантазиях Шекспира не родилось бы настолько бесспорное (и последовательное) видение мира, если бы умонастроения его современников были иными. Драматург переосмысляет на своем гениальном уровне черты мировосприятия среды, в которой он живет. Сцены его пьес повествуют о тех же страхах, что наводняли улицы Лондона вместе с ночными фантазиями народа.

Сравним светоносность итальянской живописи тех лет с миазмами, страданиями и кровью, льющейся в елизаветинском театре. Правда, итальянские драматурги тоже описывали измены, убийства, похоть, бесконечную жестокость власти. «Мандрагора» Макиавелли не единственная итальянская пьеса того периода. Но тем не менее итальянские дворцы и площади излучают спокойствие, представляют гармонию линий и объемов, не имеющую аналогов в ренессансном мире.

В чем причина подобных различий? Ответов множество, но ни один не кажется убедительным.

Жизнь актера елизаветинской эпохи была непростой. По сути, он балансировал на нижней ступени социальной лестницы. Все задействованные в спектакле вынуждены были искать покровительства аристократов или просто денежных мешков, в противном случае приходилось тянуть лямку бродяги- оборванца. Однако никакая протекция не освобождала актеров от подчинения строгим общественным порядкам. К актерам априори относились с подозрением. Учитывая постоянный риск эпидемий, в том числе чумных, скоплений народа боялись, поэтому не так-то просто было пробить разрешение на показ спектаклей. В ряде городов корпорации ремесленников ополчались против театра, который якобы отрывал людей от работы и осуждался Писанием как идолопоклонство.

В Лондоне власти охотно наложили бы табу на представления, если бы не каприз королевы: она возжелала смотреть спектакли при дворе во время рождественских праздников. Когда в 1599 году знать воспротивилась постройке нового театра, королевский совет издал указ: «Не несущий ущерба показ отдельных пьес позволителен при соблюдении благого порядка и умеренности», а поскольку «иногда Ее Величеству доставляет удовольствие развлекаться, смотря и слушая лицедеев, необходимо принять соответствующие меры по содержанию тех, кто способен обеспечить радость и наслаждение Ее Величеству».

Противостояние пуритан, однако, не ослабевает, и в 1642 году, уже при Карле I, парламент, в котором пуритане главенствовали, приказывает закрыть на неопределенный срок все театры. Коснулось это и «Глобуса». На протяжении почти двадцати лет, вплоть до начала периода монархической Реставрации, театр практически был запрещен. Когда спектакли возобновятся - это будут уже иные формы. Но главное - их будет смотреть другая публика. Сословная смесь елизаветинских времен (бесспорное достояние английского театра) перестанет существовать.

Пуритане ненавидели театр, потому что в его роскошных декорациях и костюмах им виделись намеки на церковные католические ритуалы. «Чудовищные ткани и римское тряпье», как напишет один из драматургов того времени.

Многие драматурги начинали свою карьеру актерами, и почти все имели более чем скромное происхождение. Бен Джонсон - приемный сын строительного подрядчика, сам был каменщиком, Кристофер Марло - сын сапожника, Шекспир - сын торговца шерстью, Джон Уэбстер - портного, Филипп Мессинджер - слуги. Их жизнь беспорядочна и кипит страстями: пьяные кутежи в кабаках, постоянные драки, греховные истории с легкодоступными дамочками... И все же они с успехом выступают на сцене и пишут пьесы, выводя на подмостки иронически списанные с самих себя пороки. Что еще? Они кое-как сводят концы с концами, поддаются любому веянию, посылая ко всем чертям собственную репутацию. Ими правит неумеренность, которую любой приличный горожанин назвал бы безумием.

________________________________________________________________________


________________________________________________________________________

Материалы по теме:

  • Кровавый театр Британии
  • Две легенды английской театральной сцены XVIII века
  • Два современника Шекспира
  • Шекспир и его театр
  • Лондон вспоминает Шекспира... - Часть 1
  • ________________________________________________________________________

    Оцените данный материал:

       Оценка: 5/10. Голосов: 1
    ________________________________________________________________________

    экскурсии в лондоне ________________________________________________________________________

    У нас самые интересные группы в социальных сетях. Присоединяйтесь!

    ________________________________________________________________________