Результаты английских войн

Результаты английских войн

Результаты английских войнКрымские отчеты и дневники, русские и союзнические, рассказывают об одних и тех же ужасах.

При подъезде к Севастополю русский хирург Николай Пирогов видел раненых, в том числе с ампутированными конечностями. Они лежали по двое или по трое в повозках и дрожали от холода и дождя. Люди и животные с трудом передвигались в доходившей до колен грязи; вдоль дороги лежали мертвые животные — вздувшиеся туши быков, которые то и дело лопались; крики раненых и карканье хищных птиц, стаями слетавшихся на добычу. Вдалеке грохот пушек Севастополя.

Вот еще одно воспоминание:

«Нет ничего ужаснее вида развороченного пушечным ядром или снарядом тела. В несчастного угодило два пушечных снаряда, в голову и тело. Третий снаряд взорвался на нем и разорвал его на куски. Только по обрывкам ткани с форменными пуговицами можно было понять, что кровавая масса прежде была человеком... У некоторых, словно секирой, был расколот череп, другие, раненные в грудь или живот, буквально превратились в кровавое месиво, словно проверченные в какой-то машине».

Что делали с этими страшными ранами? В середине XIX века техника хирургии была довольно примитивной. Раны сшивали, раздробленные конечности ампутировали при помощи ножа и пилы; в качестве анестезии применялись только хлороформ (открытый в 1846 году) или щедрая доза алкоголя. Антисептические нормы тоже были рудиментарными, отсюда частые случаи заражения из-за недостаточной обработки ран.

Можно вообразить, каковы были условия в полевом госпитале, куда десятками свозились раненые и где операции часто проводили под открытым небом или при слабом свете светильника, под обстрелом вражеской артиллерии. Во время Крымской кампании военные медики испытывали недостаток практически во всем. Не хватало самых необходимых в таких обстоятельствах средств и инструментов: жгутов, щипцов для извлечения пуль, ниток для наложения швов, хлороформа, дезинфицирующих препаратов. Выгрузив с повозок тех раненых, в которых еще теплилась жизнь, несчастных укладывали прямо на голую землю, зачастую в грязь. Повязки на поврежденные конечности не накладывали до тех пор, пока врач не решал, следует или нет производить ампутацию. Медики метались от одного раненого к другому, пытаясь установить порядок очередности, и часто делали операцию, даже не перенося раненого с земли.

Русский мемуарист оставил описание буфета при одном из таких военных «госпиталей»:

«Врачи скорой помощи являлись бегом в фартуках из клеенки, стоявших колом от свернувшейся крови, их руки в ошметках присохшего мяса блестели, как перчатки из запекшейся крови. Этими руками они наскоро отправляли в рот цыпленка и, облизав окровавленные пальцы, в спешке возвращались к своей жуткой работе».

Из хроники того времени мы знаем, что многие ампутации производились крайне неудачно, скажем, из сорока четырех прооперированных пациентов тридцать шесть после операции не выживали. Как ни парадоксально звучит, наибольшее количество летальных исходов вызывали не боевые ранения, а болезни, в частности диарея, мучившая заразившихся холерой и дизентерией. Один хроникер пишет, что зловоние, идущее от больниц, было столь сильным, что ощущалось на значительном расстоянии. В годы, когда шла эта война, еще почти ничего не знали о бацилле — переносчике холеры.

Возможно, тяжелее всего было положение англичан. Русские своих раненых лечили в Севастополе, французы устроили весьма неплохо оборудованный госпиталь близ фронтовой линии, британцев же грузили на корабли и везли в Скутари, на противоположный берег Черного моря, напротив Константинополя, где султан предоставил войскам Ее Величества пустые казармы, приспособленные под госпиталь. Холерные больные испытывали непрекращающиеся страдания. Помимо постоянных позывов к испражнению, их мучили страшные судороги и рвота; к тому же их организм был сильно обезвожен, и как следствие была повышена концентрация плазмы в крови. Болезненные судороги иногда принимали вид настоящих эпилептических припадков.

В таком состоянии люди должны были взбираться на борт корабля по крутым приставным лестницам. Там их укладывали на палубе, где они лежали по нескольку дней, укрытые лишь одним одеялом, часто пропитанным кровью и калом.

Антрополог и психиатр Роберт Б. Эджертон в своей замечательной книге «Слава или смерть», посвященной Крымской войне, так описывает их состояние во время перевозки морем:

«Они лежали на палубе жаркими днями и холодными ночами, покрытые испражнениями, терзаемые мухами, блохами, вшами и червями; плечи и ягодицы их были ободраны о качающиеся доски палубы».

На английский корабль «Kangaroo», вмещавший 250 пассажиров, было погружено полторы тысячи больных и раненых. На другом корабле, «Caduceus», при пересечении моря умерли 114 больных из 430. Трупы выбрасывали прямо за борт. Высокопоставленный викторианец Литтон Стрейчи заметил по этому поводу: «Кто может сказать, что именно им выпала самая злая судьба?»

Люди, которым удавалось выжить на следующем, не менее тягостном этапе перевозки, набитые в повозки без рессор, попадали в последний круг своего ада — госпиталь. Состояние раненых было по большому счету одинаковым, то есть ужасным, как с франко-английской, так и с русской стороны.

Писатель Лев Толстой служил офицером в Севастополе, где принял участие в нескольких столкновениях и где в марте 1855 года созрело его решение оставить армию: «Военная карьера — не моя, и чем раньше я из нее выберусь, чтобы вполне предаться литературной, тем будет лучше». В Севастополе Толстой написал рассказ-репортаж «Севастополь в декабре месяце», где описывает ситуацию в русском тылу:

«...В той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите там докторов с окровавленными по локти руками и бледными угрюмыми физиономиями, занятых около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит раненый под влиянием хлороформа. Доктора заняты отвратительным, но благодетельным делом ампутаций. Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти...»

Великий писатель вспомнит эти ужасающие картины, когда десять лет спустя будет работать над «Войной и миром». Его «Севастопольские рассказы» вызывают полемику, но на этих страницах изображены все неизбежные жестокости войны и героизм народа, призванного к оружию: «Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский...» Чтобы позабылся Крым, потребуются двадцать миллионов погибших во Второй мировой войне.

Флоренс Найтингейл прибыла в Скутари 4 ноября 1854 года, спустя десять дней после Балаклавского сражения и за день до Инкерманского боя. Репортажи корреспондентов, особенно о состоянии военных госпиталей, глубоко потрясли британское общественное мнение. Во фронтовой хронике ситуация описывалась в таких ужасных выражениях, что правительство Ее Величества почувствовало необходимость принять срочные меры. Первой — и лучшей — мыслью было обратиться к Найтингейл, которая отличилась как умелый организатор санитарных структур. В середине октября военный министр Лорд Сидней Герберт попросил Флоренс собрать определенное количество медсестер и как можно скорее отправиться в путь.

Поскольку конкретной профессии медсестры не существовало, среди женщин, которых смогла набрать Флоренс, были благородные дамы, движимые человеколюбием, и представительницы различных религиозных орденов. Большей частью это были протестантки, но и некоторое число католичек, в основном ирландки. Речь шла о женщинах преимущественно из низких сословий, лелеющих надежду что-то заработать в этой сопряженной с рисками миссии. Многие из них позднее оказались сильно пьющими или столь распущенными, что их пришлось срочно репатриировать, пока они не успели наделать слишком больших неприятностей.

Эти странные волонтерки нашли воплощение в фигуре Сары Гэмп, одного из персонажей второго плана, описанных Диккенсом в романе «Жизнь и приключения Мартина Чезл- вита». Писатель изобразил, прибавив несколько карикатурных черт, весьма типичную для того времени фигуру. Сара — не слишком щепетильная в своем деле сиделка, алчная, невежественная пьяница, но при этом вызывающая симпатию; женщина вульгарная, но исполненная того характерного для народа грубоватого здравого смысла, символом которого стал неуклюже свернутый зонтик, который она таскает с собой с таким постоянством, что слово Gamp стало синонимом зонтика.

Если некоторые из этих женщин и были алкоголичками или распутницами, все же большая часть исполняла свой долг с самоотдачей, которую не будет преувеличением назвать героической, ведь они ухаживали за больными в отвратительном состоянии, людьми, почти обезумевшими от страданий и ужаса. Многие из этих женщин в свою очередь заболели холерой, некоторые из них умерли.

________________________________________________________________________


________________________________________________________________________

Материалы по теме:

  • Медицинский музей и история английских госпиталей
  • Герои английских войн и баталий
  • Лорд Альфред Теннисон
  • Лев Толстой, «которого читала вся Россия», в Лондоне
  • Английские войны
  • ________________________________________________________________________

    Оцените данный материал:

       Оценка: 5/10. Голосов: 1
    ________________________________________________________________________

    экскурсии в лондоне ________________________________________________________________________

    У нас самые интересные группы в социальных сетях. Присоединяйтесь!

    ________________________________________________________________________